Ночью воздух сырой и плотный стихи

Позднее объяснение в любви. Наверное так следовало бы назвать эту заметку о поэте, чья жизнь уместилась вот в такой временной и географический промежуток: Именно нагой лирикой, а не ее имитацией, не лироэпическими экзерсисами от третьего лица выдуманной маски. Но выше неё — Кушнер и Бродский. В м с летевшей за океан Таней Толстой мы тогда дружили я передал ему свою парижскую книжку. И зачем-то добавил, дурак, что отвечать мне не надо. Через несколько месяцев в одном из своих немногочисленных интервью.

Это было приглашением к диалогу. Но наговориться нам не повезло. Здесь не встретились, а там посмотрим. Так коротко, не без ревности, Бродский ответил Денису Новикову, когда в Лондоне тот упомянул про Лосева. И с грядки на английскую тарелку — румяную редиску, лука стрелку, и пес вихлялся, вывалив язык. Он по-простому звал меня — Алеха. О, родина с великой буквы Р, Вернее, С, вернее Ъ несносный, бессменный воздух наш орденоносный и почва — инвалид и кавалер.

Простые имена — Упырь, Редедя, союз Чека, быка и мужика, лес имени товарища Медведя, луг имени товарища Жука. В Сибири ястреб уронил слезу, В Москве взошла на кафедру былинка. Задребезжал фарфор и вышел Глинка. Конь-Пушкин, закусивший удила, сей китоврас, восславивший свободу. Давали воблу — тысяча народу. И родина пошла в тартарары. Теперь там холод, грязь и комары.

Пес умер, да и друг уже не тот. В дом кто-то новый въехал торопливо. И ничего, конечно, не растет на грядке возле бывшего залива. Не слышно шума городского,. Над невской башней тишина… и т. Над невской башней тишина. Вот едет женщина одна. Все отражает лунный лик, воспетый сонмищем поэтов, — не только часового штык, но много колющих предметов,.

Блеснет Адмиралтейства шприц, и местная анестезия вмиг проморозит до границ то место, где была Россия. Окоченение к лицу не только в чреве недоноску но и его недоотцу, с утра упившемуся в доску. Подходит недорождество, мертво от недостатка елок. В стране пустых небес и полок уж не родится ничего. Мелькает мертвый Летний сад. Вот едет женщина назад. И башня невская пуста. И, тоскуя под них, горемыкал, заливал ретивое народ переживший монгольское иго, пятилетки, падение ера, сербской грамоты чуждый навал; где-то польская зрела интрига, и под звуки па-де-патинера Меттерних против нас танцевал; под асфальтом все те же ухабы; Пушкин даром пропал, из-за бабы; Достоевский бормочет: Что пропало, того не вернуть.

У кого тут осталась рубашка — не пропить, так хоть ворот рвануть. В этом тусклом месте, вдали от гонки и передовиц, я встретил сто, а, может быть, и двести прозрачных юношей, невзрачнейших девиц. Простуженно протискиваясь в дверь, они, не без нахального кокетства, мне говорили: Я в их глазах редактор был и зверь. Прикрытые немыслимым рваньем, они о тексте, как учил их Лотман, судили, как о чем-то очень плотном, как о бетоне с арматурой в нем.

Все это были рыбки на меху бессмыслицы, помноженной на вялость, но мне порою эту чепуху и вправду напечатать удавалось.

В Таврическом саду закат был желт и снег под ним был розов. О чем они болтали на ходу, подслушивал недремлющий Морозов, тот самый Павлик, сотворивший зло. С фанерного портрета пионера от холода оттрескалась фанера, но было им тепло. И подходило первое число. И секретарь выписывал червонец. И время шло, ни с кем не церемонясь, и всех оно по кочкам разнесло. Те в лагерном бараке чифирят, те в Бронксе с тараканами воюют, те в психбольнице кычат и кукуют, и с обшлага сгоняют чертенят.

Все шло, как обычно идет. Томимый тоской о субботе, толокся в трамвае народ; томимый тоской о компоте,. Вдруг ангелов Божьих бригада, небесный чудесный десант свалился на ад Ленинграда. Базука тряхнула кусты вокруг Эрмитажа. Запоры тюрьмы смещены гранатой и словом Господним. Заложники чуть смущены — кто спал, кто нетрезв, кто в исподнем. Сюда — Михаил, Леонид, три женщины, Юрий, Володи! На запад машина летит. Мы выиграли, вы на свободе. Шуршание раненых крыл, влачащихся по тротуарам.

Отлет вертолета прикрыл отряд минометным ударом. Но таяли силы, как воск, измотанной ангельской роты под натиском внутренних войск, понуро бредущих с работы.

Лев ЛОСЕВ. ДЕСЯТЬ СТИХОТВОРЕНИЙ

И мы вознеслись и ушли, растаяли в гаснущем небе. Внизу фонарей патрули в Ульянке, Гражданке, Энтеббе. И тлеет полночи потом прощальной полоской заката подорванный нами понтон на отмели подле Кронштадта. Восемнадцатый век, что свинья в парике.

Проплывает бардак золотой по реке, а в атласной каюте Фелица захотела пошевелиться. Офицер, приглашенный для ловли блохи, вдруг почуял, что силу теряют духи, заглушавшие запахи тела, завозилась мать, запыхтела.

Маршак - Старуха дверь закрой (стих чит. автор)

Восемнадцатый век проплывает, проплыл, лишь свои декорации кой-где забыл, что разлезлись под натиском прущей русской зелени дикорастущей. Видны волглые избы, часовня, паром. Все построено грубо, простым топором. Накарябан в тетради гусиным пером стих занозистый, душу скребущий. Я лягу, взгляд расфокусирую, звезду в окошке раздвою и вдруг увижу местность сирую, сырую родину свою. Во власти оптика-любителя не только что раздвой — и сдвой, а сдвой Сатурна и Юпитера чреват Рождественской звездой.

Вослед за этой, быстро вытекшей и высохшей, еще скорей всходи над Волховом и Вытегрой звезда волхвов, звезда царей. Звезда взойдет над зданьем станции, и радио в окне сельпо программу по заявкам с танцами прервет растерянно и, по- медлив малость, как замолится о пастухах, волхвах, царях, о коммунистах с комсомольцами, о сброде пьяниц и нерях.

Слепцы, пророки говорливые, отцы, привыкшие к кресту, как эти строки торопливые, идут по белому листу, закатом наскоро промокнуты, бредут далекой стороной и открывают двери в комнаты, давно покинутые мной.

А по чему еще — по стукачам? Нищий, надувшийся, словно клопище, в куртке-москвичке сидит у ворот. Денег даю ему — он не берет. Как же, твержу, мне поставлен в аллейке памятник в виде стола и скамейки, с кружкой, поллитрой, вкрутую яйцом, следом за дедом моим и отцом. Слушай, мы оба с тобой обнищали, оба вернуться сюда обещали, ты уж по списку проверь, я же ваш, ты уж, пожалуйста, ты уж уважь. Нет, говорит, тебе места в аллейке, нету оградки, бетонной бадейки, фото в овале, сирени куста, столбика нету и нету креста.

Словно я Мистер какой-нибудь Твистер, не подпускает на пушечный выстрел, под козырек, издеваясь, берет, что ни даю — ничего не берет. Ни Риму, ни миру, ни веку, ни в полный внимания зал — в Летейскую библиотеку, как злобно Набоков сказал. Летейская библиотека, готовься к приему всерьез.

Я долго надсаживал глотку и вот мне награда за труд: Десять стихотворений Блоги журнала "Семь искусств". Какие талантливые, но эстетически грязные стихи у Лосева!

Какая нечистоплотная мысль запрятана в каждую локальную, маленькую силлабо-тоническую капсулу. Для комментария используется ваша учётная запись WordPress. Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Уведомлять меня о новых комментариях по почте.

Уведомлять меня о новых записях по почте. Главная Об авторе сайта Мои книжки Книжная полка. Все отражает лунный лик, воспетый сонмищем поэтов, — не только часового штык, но много колющих предметов, Блеснет Адмиралтейства шприц, и местная анестезия вмиг проморозит до границ то место, где была Россия.

ПО ЛЕНИНУ Шаг вперед. ЧУДЕСНЫЙ ДЕСАНТ Все шло, как обычно идет. Томимый тоской о субботе, толокся в трамвае народ; томимый тоской о компоте, тащился с прогулки детсад. НА РОЖДЕСТВО Я лягу, взгляд расфокусирую, звезду в окошке раздвою и вдруг увижу местность сирую, сырую родину свою.

МОЯ КНИГА Ни Риму, ни миру, ни веку, ни в полный внимания зал — в Летейскую библиотеку, как злобно Набоков сказал. Десять стихотворений Блоги журнала "Семь искусств" Алексей Горенко Согласиться с вами, Алексей, не могу, а объясняться, простите, не имею желания Ответить. Добавить комментарий Отменить ответ Введите свой комментарий Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий: E-mail обязательно Адрес никогда не будет опубликован.

Information This entry was posted on Рубрики Берестов Библеистика Библейский Шестоднев и эволюция Гамлет Декабристы Древнерусская живопись Ефросин Белозерский Ладожские фотографии Летописи Мамины рассказы Метрология Набоков Палеография Повесть временных лет Пополнение библиотеки Поэты Пушкинистика Рисунки Пушкина Рюрик и Рёрик Слово о полку Игореве Старая Ладога Сухая игла Тихий Дон Тмутараканский камень Троица Андрея Рублева Федор Крюков Хроники изнаночного времени Шекспир Шолохов Uncategorized.

Ссылки Сайт Андрея Чернова.

Карта сайта

59 60 61 62 63 64 65 66 67

Вас заинтересует:

Я молочный никогда не ем-только горький. Читала, уже в старости, факультативный курс по 5-му тому Даля для филфаковцев.